О романтике монашества и уроках старца
РУС ENG
Москва C
Расскажем » Разное » О романтике монашества и уроках старца
Свежие интересности
Все интересное

О романтике монашества и уроках старца

Двенадцать лет архимандрит Марк (Быстриков) был   помощником всем известного старца Псково-Печерской обители   отца Нафанаила (Поспелова). С момента его кончины и по сей   день отец Марк несет послушание казначея Псково-Печерского   монастыря. 
О том, как и почему в безбожные 1970-е молодые   люди приходили к вере и выбирали монашеский путь, об   уроках отца Нафанаила – его рассказ, подготовленный   издательством Псково-Печерского монастыря «Вольный Странник».

   О приходе к вере 

   Всё наше детство проходило под красным знаменем, под   красной звездой.

Октябрята, пионеры, комсомольцы…   такая просто массированная пропаганда. Совершенно   безбожная. 

Какая-то пустыня. И это накладывало отпечаток   на всю нашу жизнь, на наших детей. 

   Пророк Амос говорил: пошлю на вас не голод хлеба и не   жажду воды, а голод слышания слова Божия (ср.: Ам. 8: 11).   И мы, детьми приняв благодать святаго Крещения, поначалу   ее как-то чувствовали, но потом она стала понемножечку   угасать, уходить, потому что в храм мы не ходили, не   исповедовались, не причащались. А душа-то наша истаивала   от этого голода по благодати Божией, она как бы нас   оставляла, ведь слово Божие, богопознание откуда было   взять, если не было проповедующего. О Боге ничего никто не   говорил. Этот голод я всегда подспудно ощущал. Я уважал   или благоговел перед теми людьми старшего поколения,   старой закалки, которые получили в семье хорошее   религиозное воспитание, у которых были отцы священники,   как отец Нафанаил. 

   Архимандрит Марк (Быстриков)Он с кровью впитал в себя вот этот вот религиозный дух,   который в нас уничтожили, вытравили буквально за какие-то   десятилетия. Конечно, где-то он подспудно все-таки   сохранялся. Я вспоминаю батюшку, вспоминаю, как он   рассказывал нам, что с 6 лет уже с выносной свечой выходил   на малый вход. У него отец был священник. Представляете,   какое благоговение, какой страх Божий впитал он с юных   пор?! И, пришедши в монастырь, он этот груз благодатный,   хороший принес сюда. А мы, пришедши в монастырь, принесли   все свои студенческие замашки, вольности, любовь к музыке,   развлечениям, хиппарство и всё такое. 

   Я, в общем-то, пришел из безбожного времени в монастырь с   таким вот укладом, и мне было довольно-таки нелегко и   необычно. Но я забегаю немножко вперед. 

   Меня крестили, конечно, в детстве, но годы шли, слова   Божия я не знал, в церковь не ходил. Но потом, по мере   возрастания, со мной случилась некая напасть, которая   подвигнула моих родителей меня к Церкви привлечь. 

   Знаете, все маленькие боятся темноты. Я сейчас говорю   детишкам: «А чего бояться? Ты же с Богом! Читай   “Отче наш”, 90-й псалом…» А я   страх как боялся темноты, темная комната для меня была   чем-то ужасным. Меня страх просто сковывал. Во сне   маленький какой-то гномик меня прямо выгоняет из комнаты,   меня страх сковывает, все шкафы танцуют, как бегемоты, как   крокодилы. И я не могу ничего сказать во сне. И вот всё   боюсь и боюсь… Ну, когда маленький боится, это   понятно, но я вырос, мне уже 12–13 лет. Я уже стал   бояться днем, меня что-то из комнаты выгоняет…   Вижу, за занавеской что-то там такое… «Ну,   – думаю, – у меня крыша, что ли,   поехала?» Я просто не мог уже отдыхать – так   боялся темноты. Ну и что делать-то?     
Родители к врачам с такими вопросами не пошли.

Знаете, в то советское время были бабули благочестивые, были везде,   в каждом подъезде. И у нас такая была, баба Лина. Ее все   боялись, кстати. Она добрая была, но как увидит нас,   комсомольцев, то как заорет во весь голос: «Ах,   анчихристы!» – антихристы, значит. Не боялась   ничего. И вот она сказала родителям: надо в храм идти,   исповедаться и причаститься. И эта бабуля благочестивая,   бывало, придет с помазывания, на лобике у нее елей, так   она меня этим елеем и помажет. Стал я в храм приходить. И   меня страх стал отпускать. Реально чувство было, как будто   у меня внутри солнышко засветилось. 

   Для взрослого-то человека ну что такого: боялся, потом   перестал бояться, просто ситуация изменилась. Но для меня,   ребенка, это было просто как гром среди ясного неба! Я   стал жить нормальной жизнью! Этот страх жуткий, которые   полностью подавлял и вообще не давал мне жить никакой   полноценной жизнью, потихонечку уходил. А солнышко   воссияло и в душе, и везде. Я ожил. Для меня это было   знамение Божие, такое, что я просто уверовал. Уверовал   через, с одной стороны, благодатные Таинства Исповеди и   Причащения, но было еще и другое. Отец всё-таки хранил   Библию своей бабули, старую такую, хотя потом отошел от   Церкви, от веры в Бога. И я это Евангелие просто взахлеб   стал читать. 

   И был потрясен! Сын Божий, воскресение… А боязнь   смерти? Страх темноты – это же подспудно –   страх смерти. Безысходность, абсолютный тупой такой мрак,   за которым ничего нет. Я мертвецов боялся, и если   похороны, то для меня это был стресс. И вот этот страх   ушел. И что интересно: я любил читать фантастику, Белов и   другие, увлекался этим, а когда почитал Евангелие…   Господи, это же лучше всякой фантастики! Уж какие чудеса,   что Господь творил!    

Так потихонечку, потихонечку, уже будучи в восьмом классе,   я стал ходить в храм, стал верующим человеком и стал   воцерковляться с помощью нашей благочестивой бабули.  

Добрая память бабе Лине! 

   А мой восьмой класс – это 1978 год. Мне было   довольно-таки страшно, я все-таки был трусоват. Во-первых,   если бы кто-то стуканул на меня, заложил, что я хожу в   храм, мне грозило бы многое… Я был не готов к   мученичеству, просто трусишка был. Едешь, бывало, на   троллейбусе в храм, дрожишь, боишься, что кто-нибудь   увидит, куда ты едешь; потом идешь к храму, смотришь, нет   ли кого… А как придешь в храм, встанешь у Казанской   иконы Божией Матери – все сразу отпускает, хорошо   так, легко! 

   Для меня это был такой подвиг маленький – заставить   себя прийти в храм через эти вот тернии и волчцы всех   взглядов перекрестных и всех страхов бесовских, что тебя   увидят и потом на ковер куда-то вызовут. И я каждый раз   шел, преодолевая этот страх, а потом в храме-то –   так уже тихо-спокойно. 

   И что меня поражало: из молодежи вообще никого не было. Я,   один-два человека – а город громадный, миллионный! 

   И представляете, я с 1978 года ходил в храм, отучился в   школе, отучился в университете – и за все это время   я ни разу – ни разу! – не поговорил со   священником. Все боялись. Только перед уходом в монастырь   поговорил. 

   Вот страх какой был. Кто-то скажет: выдумки это все,   ничего этакого не было. Но ведь как было… В   храме-то ты, молодой, – стоишь, и тебя сразу   заметно, видно, что ты парень 14–15 лет. Но батюшка   к тебе подойти не может: беседовать с молодежью, с детьми   тогда не разрешалось. 

Если будешь говорить, если, не дай   Бог, ребенок с батюшкой куда-то пойдет – все, сразу   стукнет кто-нибудь, и батюшку сразу могут с регистрации   снять. Я, уже будучи студентом, пришел брать благословение   у схиархимандрита Алипия – он сейчас архиепископ   Алипий на Украине, а тогда был архимандрит Алипий, нашего   Покровского храма настоятель, и он меня просил – а я   уже юноша, мне 25 лет: «Только никому не говори, что   ко мне приходил, не надо». Боялись. 

   Я это к чему рассказываю… Я черпал знания о   церковной жизни, о литургике, о богослужении из разных   источников, которые мне приходилось где-то как-то   доставать. Но все отрывками.

Например, я долгое время не   знал, что надо перед Литургией ходить на всенощную –   на вечернюю службу, что она есть вообще, что есть Таинство   елеопомазания. 

Господи, какое дремучее невежество было!   Единственное, что мы знали, – после 12 ночи нельзя   кушать. Только водички попить. И то: ой, Господи, забыл и   воды попил в час! Всё, козни бесовские, причащаться   нельзя! Даже мысли не было спросить как и что, сказать:   батюшка, простите меня. Причащаться – только на   пустой желудок. Что читать Правила ко Святому Причащению   надо, я тоже не знал. Покушаешь, телевизор   посмотришь… Потом идешь на исповедь и ко Причастию   – и всё. Тем более что общая исповедь была. Покроют   епитрахилью, разрешительную молитву прочитают…   Конвейер такой. Батюшка стоит, конвейер идет. Не было ни   собеседования, ни называния грехов. 

   Помнится с 15 лет, был у меня, так сказать, романтический   настрой такой. Это мы начитались книг. Мы уже начинали   читать. Слава Богу, были книги в самиздатовском варианте,   полуфотографически напечатанные. Они стоили очень дорого   – 30–50 рублей. По-моему, молитвослов мы   купили за 30 рублей. Притом что зарплата была у родителей   80 рублей. Представляете? 

Библия 300 рублей вообще стоила.   Но мы копили. Мы читали «Невидимую брань»,   авву Дорофея. Представляете? «Лествицу» я   прочитал в то время – как-то нашел ее. Это книги   очень возвышенные. Они в юношеской душе вызывают идеализм.   Не у всех, но меня это тронуло. Я думал: о-о! монашеская   жизнь, девство, целомудрие. Я находился на романтической   волне всё время. Хотя были разные искушения. Но нас   Господь хранил. 

   И на такой романтической волне мы подошли к тому времени,   когда надо было принимать решение – в брак вступать   или оставаться безбрачным. Хотя я для себя это решение уже   принял.

У меня был настрой прямо даже с 15 лет.

 Мне, как   только стал я ходить в храм, радикализм монашеской жизни   пришелся по душе. Это тоже «безумству храбрых поем   мы славу». Если бы знали, какие скорби ждут монаха,   если бы Господь это открыл, то никто не пошел бы в   монастырь! Так часто говорят, бывает. Бог, видимо,   попустил сохранить мне идеальный настрой. И я потихонечку   пришел тогда к отцу Алипию, настоятелю храма Покровского в   Воронеже, и говорю: 

   – Батюшка, не хочу в брак вступать, хочу в монастырь   пойти. 

   – Иди в Троице-Сергиеву Лавру, в семинарию   поступать, – отвечает он. 

   – Батюшка, я так устал учиться: 10 лет в школе, 5   лет в университете, 3 года учителем. А есть какой-то   просто монастырь? 

   – Нет. У нас вообще монастырей нет. 

   А я-то думал, что есть старцы, подвижники где-то.   Начитался. А где? 

   – Единственный монастырь, куда можно пойти, не   получая образования, это Псково-Печерский, – говорит   отец Алипий. – В Печорах. 

   Представляете, тогда ничего не было! Это 1985–1987   годы… 

   – Я тогда туда и пойду, чтобы мне отдохнуть от   умственной нагрузки, – отвечаю. 

   Отец Алипий меня благословил, написал письмецо отцу   Иоанну. Наш батюшка знал отца Иоанна (Крестьянкина)

   И вот я пришел в монастырь. Захожу в Михайловский храм:   монахи стоят, как свечки. Просто стоят и не двигаются. Я   думаю: «Ничего себе!» 

   Сейчас я привык, стоишь и стоишь. А тогда как гром среди   ясного неба. Это предстояние! Стоят такие черные. Я их со   спины вижу. У меня сразу мороз по коже. Это так   подействовало на меня, такая вот мелочь. Сейчас этого   внутри уже не чувствуешь, как тогда. 

   Меня отец Евлампий – у него глаза та-а-кие, вид   просто ангельский – спрашивает. 

   Я говорю: 

   – В монастырь пришел. 

   А он: 

   – У тебя паспорт есть, прописка есть? 

   Я говорю: 

   – Нет, я выписался в надежде, что…  

   – О-о, нет. Тебя никто без прописки не пустит. 

   Если бы у меня было рассуждение, я бы сказал так:   «Хорошо, отец! Пойду-ка я к благочинному отцу   Иринею, объясню ему всё…» 

   А у меня первое прелестно-идеальное такое состояние: вот   мне сказал монах – и все, ведь он же святой, я его   должен послушать. И я разворачиваюсь и уезжаю, как дурак,   простите за это выражение, прописываться опять, чтобы   приехать с пропиской, чтобы потом снова выписаться и   прописаться. 

На фоне этого депрессняка, тяготы, которая   меня душила внутри, я опять еду домой, выслушиваю нотации   моей мамаши, прописываюсь. И во второй раз приезжаю. Попал   к отцу Иринею. Благодушный, добрейший человек. Думаю про   себя: «Господи, и зачем я голову себе морочил, себя   мучил! Целый месяц, пока выписывался-прописывался. Пришел   бы сразу к нему…».   

А отец Евлампий своеобразный был. Можно было его   послушать, а пойти сразу к отцу Иринею. 

В общем, он меня   сразу в монастырь принял. 

   У меня груз с души сразу спал. Я стал трудиться в обители   на послушании, сначала общем, потом пошел в келарию,   посуду мыли. Кстати, пока я эти три месяца трудился, я так   себя ухандокал, просто убил. Я бегал, был крепко физически   развит, но я себя неразумно вел на послушании: с 7 часов,   а то и с 6 на кухне, потом без всякого перерыва, без   всякого отдыха стоял на всех службах… 

Я уже просто   падал, сознание стал терять. И меня благовременно перевели   в келейники к отцу Павлу, архимандриту, который тогда уже   был настоятелем, – у него я немножко отдохнул. Иначе   и не знаю, чем бы всё это закончилось. Но я там отдохнул.   

Хотя там свои, конечно, искушения от многолюдства и от   всего были. Но уже не было такого труда. И я уже, как бы   сказать, по воле послушания был вынужден иногда на службы   не ходить: когда какие-то приёмы были, еще что-то. 


Оцените статью:
Сообщество ВКонтакте: заглянуть
Добавить комментарий
Или водите через социальные сети
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Экспресс-опрос
Развалится ли США на отдельные государства?
Лучшее из последнего
Мультимедиа
Три мифа про алкоголизм, в которые многие верят
Как отличить КОВИД от ГИППА и ОРВИ? Сравнительная таблица признаков
Сколько лет должен жить человек?
3 продукта, влияющих на отложения висцерального жира
Как в конце 80-х и начале 90-х покупали водку? Вспомним все